Russian Ireland

Switch to desktop Register Login

На войне как на войне

Мой дед рассказал эту историю в 1988 году. Он решил, что уже можно, что уже безопасно. Безопасно для меня. О себе он давно не беспокоился, потому что был слишком стар.
Кому-то эта история покажется чересчур мрачной или даже неправдоподобной. Но немногие свидетели того трагичного времени, которые дожили до наших дней, вряд ли смогут упрекнуть меня в преувеличении. Во всяком случае, я склонен верить, что все происходило именно так, как рассказывал дед.

***

Не верьте слухам, будто в СССР не было секса. Это выдумки. Мой неродной дед, Дмитрий Андреевич, лежал на пружинном диване и курил папиросу, держа ее пожелтевшими от табака пальцами левой руки. На полу стояла пепельница с несколькими окурками. Правой рукой Дмитрий Андреевич обнимал мою бабушку. Ее голова лежала на его плече. От деда пахло мужчиной, который целый день отработал в душном кабинете военкомата. Они только что любили друг друга, а теперь он молчал, думал и курил. Так было всегда после их любовных занятий.

За окном стоял апрель 1945 года. Где-то далеко на западе еще гремели пушечные выстрелы, рвались в наступление гусеницы советских танков, заливались огнем «катюши», и солдаты продолжали бросаться в атаку с именем Сталина на устах. Но этого шума уже не было слышно на востоке Украины. Луганск восстанавливал заводы и шахты, из плена возвращались мужчины и женщины, в селах готовились к посевной. Страна начинала дышать свободным воздухом. Война покинула территорию СССР, и люди снова пели песни, работая у станков и в поле. Еще продолжали прилетать похоронки, еще слышен был плач их читающих, но все же эта весна 45-го была светла. Никто не знал, сколько дней, недель, месяцев отделяло всех от победы, но ее марш уже играл в душах советских людей.

Моя бабушка, как и все, ждала радостных вестей с фронта, но глубоко в душе она опасалась возвращения старого порядка, который непременно восстановится после победы над Германией. Если бы дед был мудрее, то в грусти ее глаз разглядел бы страх, засевший в каждой клетке молодой женщины. Но он работал военкомом и свято верил в светлое будущее страны во главе с ее идейным лидером. Дед любил мою бабушку всем своим офицерским сердцем, и очень боялся эту любовь потерять. Ему было сорок два года, тогда как моей бабушке только исполнилось двадцать семь.

- Нюрочка, ты в последнее время постоянно о чем-то думаешь, что-то тебя тяготит. Поделись со мной. Может, я тебя чем обидел?
- Что ты, любимый. Все в порядке. Просто я устала.
- Ты же знаешь - меня не проведешь! Рассказывай, что случилось!
- Димочка, я прошу, давай спать! Тебе завтра на работу. В следующий раз поговорим.
- Ну, нет, дорогая! - произнес Дмитрий Андреевич, улыбаясь и садясь на диване. Он затушил папиросу, повернулся к жене и, глядя в ее красивые грустные глаза, стал настаивать. - «В следующий раз» не пойдет! Мне теперь не уснуть. У моей любимой женщины проблемы, а я ничего не знаю. Давай-ка рассказывай все по порядку.

Анна тоже села на диване, поцеловала мужа в плечо, затем встала и босиком подошла к окну. В черном небе огромным блином застыла полная луна. Женщине хотелось выплеснуть из себя все накопившееся, все гнетущее, но она боялась. Боялась за себя, за него. Боялась, что он может не понять, не прочувствовать. Боялась, что может прогнать. Хотя не верила в это. Он сильно любил ее, чтобы обидеть. А она уже не в состоянии была так беззаветно отдаться чувствам, как отдался им немолодой офицер, утонувший в своей поздней любви. Она боялась, но понимала, что больше не может носить в себе эту боль. Тем более, она не могла скрывать ее от самого близкого человека, теперь восхищенно рассматривавшего ее фигуру в освещенном лунным светом оконном проеме. Уже несколько дней, как она решила ему все рассказать, только не решалась начать. И теперь он заметил ее сомнения и сам настаивает на откровенности. Если не теперь, то когда же?

Женщина вернулась в постель, забралась под одеяло и села, упершись спиной в холодную спинку дивана. Сердце от волнения рвалось из груди. При первом слове голос ее сорвался. Она откашлялась. Он молча ждал, уже не улыбаясь, чувствуя ее волнение и опасаясь неизвестности.

- Дима, мы живем уже полгода, а ты почти ничего обо мне не знаешь.

От такого начала у Дмитрия Андреевича пробежал по спине холодок. Захотелось ее остановить, не дать продолжить. Он испугался за свое счастье. Оно как песок вдруг посыпалось между пальцев. Она еще ничего не сказала, но по тону он понял, что впереди будет что-то страшное... И не остановил.

- Все это время я хотела тебе рассказать, но не решалась, не могла омрачить твою жизнь своей историей. Больше не могу молчать. Я люблю тебя, и дальнейшее молчание будет нечестным по отношению к тебе. Но прежде, чем все рассказать, я хочу тебя попросить: пообещай, что забудешь обо всем, что услышишь, и мы никогда больше к этому не вернемся. Ради нашей безопасности, ради нашей семьи. Но если не сможешь… - она запнулась и прикусила губу, пытаясь сдержать слезы. – Но если не сможешь с этим жить - мы расстанемся. Любое твое решение я пойму и приму. 

Она сделала паузу, чтобы он пообещал. Он молчал.

- Я хочу, чтобы ты пообещал. Я должна услышать, что ты согласен.
- Я обещаю! - полушепотом произнес Дмитрий Андреевич и посмотрел в лицо безжалостной и бесчувственной луны.

***

- Ты знаешь, что Виктор был репрессирован в тридцать восьмом. Я с первого дня тебе призналась в этом, и больше никогда мы не возвращались к тем воспоминаниям. Но все было не так просто, как я рассказала. Моя боль началась именно тогда - в июне тридцать восьмого. Боль и страх. А все последующие события только усиливали одно и другое.

Инночке было два года. Витя родился в августе, через два месяца после того вечера. Мы жили в Штергрэсе. Виктору было двадцать четыре, и он работал инженером на электростанции. Мне исполнилось двадцать. Мы любили друг друга и ждали второго ребенка.
Он вернулся с работы в половине восьмого. Я целый день убирала в квартире, шила пеленки, готовила кушать, пела. Он пришел, умылся, мы сели к столу, и Виктор посадил Инну к себе на колени. Рассказывал, чем занимался на работе, о каком-то ремонте. Что-то там у них не получалось. Я положила в тарелки вареный картофель и поставила миску с капустным салатом. Была еще жареная курица и редис. За разговорами мы начали ужин, но в этот момент услышали во дворе звук подъехавшей машины. Я подошла к окну и посмотрела. Три человека из черного автомобиля зашли в наш подъезд. В этот миг у меня оборвалось все внутри. Я почувствовала, что идут к нам. Витя увидел ужас в моих глазах и догадался о его причине. Он поставил Инну на пол и положил на стол вилку, ожидая стука в дверь. И через несколько секунд в нее постучали. Постучали так, что я онемела и села на стул не в состоянии пошевельнуться. Постучали, словно молотом по оголенному нерву. Мне показалось, что жизнь закончилась. И не только моя. Мне показалось, что закончилась жизнь всего света, всего человечества. Этот стук уже несколько лет стоит у меня в ушах. Я просыпаюсь от него по ночам и не могу понять, приснилось мне это или в дверь снова постучали, как тогда в тридцать восьмом.

Виктор поднялся из-за стола и открыл дверь. Они вошли. Назвали его фамилию и имя, предложили немедленно проехать с ними. Вещи сказали не брать. Витя успел только поцеловать меня и Инку, обулся и вышел вместе с этими тремя.

Никогда я не вспомню их лиц, будто у них и не было их вовсе. Они были одинаковы, как вороны на дороге. Они были безликие и от этого еще более ужасные. Все внутри меня закричало, что я больше никогда не увижу мужа. И хотя до сих пор я хочу верить, что он жив, что его просто выслали без права переписки, но седьмое чувство подсказывает мне, что его давно нет на свете. С того самого тридцать восьмого.

Они уехали, а я осталась с двухлетней дочкой и огромным животом одна на целой планете. Я не знала, что мне делать, куда бежать, кому кричать. Я села на стул и потеряла сознание. Когда пришла в себя и еще не открыла глаза, молила Бога, чтобы все это было сном. Но очнулась я лежа под столом. Рядом плакала дочка. Это был не сон.

Я точно знала, что Виктор невиновен. И я знала, за что его взяли - Витин дед был болгарином, и этого оказалось достаточно для ареста. Уверена, что причина в этом. В другом его просто нельзя было упрекнуть. Ты не можешь себе представить, каким он был честным и веселым человеком, как он любил Родину, как восхвалял революцию и Ленина. Он просто был фанатиком работы. Ему казалось, что без его участия страна не поднимется. Он не щадил себя ради станции. Стране нужно было электричество, и Виктор возложил на свои плечи эту обязанность... Но его дед был болгарином, и этот факт перевесил все заслуги инженера Бондаренко.

Утром я нашла в себе силы сходить на почту и позвонить в Луганск сестре. Лиля приехала немедленно, сама собрала самые необходимые вещи и забрала меня с Инной к себе. Не пустила даже к маме - боялась, что нас будут искать. Но нас не искали. Во всяком случае, не нашли.

Лилин муж работал в райисполкоме. Не знаю, как ему это удалось, но он оформил мой развод с Виктором, и я получила паспорт со своей девичьей фамилией. Так я перестала быть Бондаренко, что дало надежду остаться на свободе.


Как-то ночью шепотом Лиля рассказала мне, скольких знакомых забрали целыми семьями. Это было жутко. И мою боль по Виктору сменил страх за свою жизнь и жизнь двоих наших детей, ведь в августе я родила сына.

Поменяв фамилию, я смогла перебраться к родителям. Они жили на 1-й Донецкой. Отец работал на заводе. Тогда у меня было четыре брата и две сестры. Все они жили в Луганске. Сережа вместе с нами у родителей. Ему было двадцать два. Он тоже работал на заводе.
Через два месяца арестовали Лилиного мужа, который помог мне вернуть девичью фамилию. Его взяли на работе вместе с остальными начальниками отделов и председателем. Оказалось, что, предвидя этот кошмар, они с Лилей заранее развелись, и как только она узнала об аресте, сразу заперла квартиру и переехала с сыном к нам. Ее тоже не искали. Арестов было так много, что им, наверное, просто не хватало людей, чтобы искать всех родственников.

Днем Лиля ходила на работу, а ночью плакала, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Но я слышала и плакала вместе с ней в своей комнате. Мир перевернулся! Он стал холодным и черно-белым. Я не могла слушать радио и уходила на улицу, когда отец его включал.

Прошел год, и я устроилась на мясокомбинат. Ученицей. Однажды зимой по дороге домой на меня набросился какой-то ненормальный и ударил ножом в плечо. Я была в шубе, а нож, видимо, был короткий, поэтому не вошел глубоко. Я с перепугу даже не поняла, что произошло. Побежала. Даже кричать не хватило смелости. Да и некому было кричать. Час ночи, окраина. От работы до дома пять километров. Он не погнался, а я бежала, пока не задохнулась. Только когда пришла домой и сняла одежду, увидела, что вся спина и рука залиты кровью. Лиля обработала рану спиртом и замазала зеленкой. В милицию я не пошла. Они были еще страшнее, чем этот ненормальный.

А весной сорокового на работе в детском саду арестовали Лилю. Ее судили и дали десять лет. Она работала воспитателем, и пятилетняя девочка из группы спросила, куда деваются люди, которые умирают. У этой девочки на днях похоронили дедушку. Лиля, чтобы не травмировать детские души ужасом смерти, сказала, что все люди попадают на небо и там живут вечно и счастливо. Детвора смеялась и говорила о том, как будет всем хорошо на небе. А через несколько дней сестру обвинили в религиозном воспитании детей.
После этого известия ослепла мама. Ослепла и приняла это как должное. Смирившись с беспощадностью жизни, воспринимая наши трагедии ближе собственного недуга. Я ушла с работы и стала вести домашнее хозяйство. Мы и не догадывались, что ожидало нас впереди.

Последующие события воспринимались мной словно во сне. Все, что происходило, просто не могло быть реальностью. Это не могло иметь отношения к настоящей жизни. Я перестала ощущать себя человеком. Порой мне казалось, что я растение в горшке у нерадивой хозяйки. Она забывает меня поливать, ставить на окно под солнечные лучи, менять землю. Она заперла меня в душной и темной кладовой, а я - неподвижное существо - покорилась своей судьбе и погибаю. Не в моих силах было остановить жернова, ломающие человеческие судьбы. Судьбы родных мне людей и мою собственную, давно потерявшую какую-либо ценность, кроме ответственности за двоих детей и слепую маму. Изо дня в день, от зимы к весне и от лета к осени я проживала жизнь, лишенную смысла и надежды. Я умирала в своей кладовой, не успев расцвести. Не найдется слов, чтобы передать, сколько слез вытекло из меня. Но потом я перестала даже плакать.

Летом сорокового сгорает в служебной машине мой старший брат Иван. Он спал на заднем сидении, когда они возвращались из Краснодона. Было за полночь. Уже в городе водитель заснул за рулем, и машина врезалась в дерево. Лопнул бензобак, и все вспыхнуло словно факел. Заднюю дверь заклинило. Водитель успел выскочить из машины и смотрел, как Ваня, весь полыхающий, стучит в окно и кричит от боли. Ничего нельзя было сделать. Все сгорело за считанные минуты. И Ванечка тоже.

А потом началась война. Объявление по радио я слушала отрешенно, словно война - это не самое страшное, что могло случиться в моей жизни. Но я не понимала масштабов предстоящей трагедии.

28 июня 1941 года два моих брата, Семен и Вася, попадают в 214-ю стрелковую дивизию. Один из них погибает через полтора месяца, другой через два. У обоих остаются жены и по двое детей. Когда началась эвакуация, они уехали с заводом на восток. Маруся, моя вторая сестра, тоже переехала с семьей на Урал.

В июле мне пришлось выйти к отцу на завод. Я складывала в ящики патроны. Работали по двенадцать часов. Инночка и Витя сидели дома с моей слепой мамой. Инне было пять лет, но она уже хозяйничала, помогая бабушке передвигаться по дому и готовить ужины. Приходя домой, я валилась с ног и засыпала до самого утра. А утром снова на завод. Без выходных. Война!

2 сентября на заводе завершилось строительство бронепоезда «За Родину» и в этот же день отец попал в народное ополчение. Я помню все эти даты, словно они клеймом впечатаны в мое сердце. Ведь каждая дата – это потеря родного человека.

30 сентября Сережу прямо с завода забрали в 395-ю стрелковую дивизию. Похоронку мы получили через три месяца. Слава Богу, у него еще не было семьи. Ему было всего двадцать три. Потом пришла похоронка и на папу. Мама перестала воспринимать реальность. Она ушла в себя, не проронив и слезинки за много последующих месяцев. Она стала еще одним увядшим растением в нашей поредевшей семье.

В декабре весь город собирал для фронта золото и деньги. Денег у нас не было, но были обручальные кольца у меня и у мамы. И еще Лилины сережки. Я сама принесла все это на завод и сдала, продиктовав регистратору поименно хозяев. Никто не сказал спасибо. На меня даже не подняли взгляда. Кого интересовало то, что я расстаюсь с последней памятью о моем увезенном в небытие муже. Это кольцо Виктор одел мне на палец в Ленинском райисполкоме, когда регистрировали наш брак. Я ни разу до декабря 41-го не сняла его. И не сняла бы никогда, но на заводе видели мое кольцо, и если бы я не отдала его сама, у меня забрали бы его вместе с пальцем, а может и вместе с жизнью. Кого интересует чужая память и боль, когда в стране война?

Безжалостные жернова продолжали перемалывать меня. В апреле 1942-го в Луганске была создана учебно-оперативная школа НКВД по подготовке кадров для подпольной и партизанской работы. В нее пошел наш сосед. Он с детства был в меня влюблен, а я никогда не обращала на него внимания. Даже за человека не считала. У Петьки, так звали этого подонка, с самого детства под носом висели засохшие сопли. Его никогда нельзя было встретить умытого и с чистыми ногтями. На нашей улице у него не было друзей. Да и на других, наверное, тоже. Он был ябедой и подстрекателем. Его не то что бы не любили - им просто брезговали. И вот этот немытый Петька принят в НКВД. Его не зарегистрировали как подпольщика или партизана - его взяли на службу. Наверное, именно такие мерзавцы им и нужны были.

Теперь он стал умываться, но потерял лицо. Он стал таким же безликим, какими были те трое, что забирали Витю. И на нашей улице начались аресты. Я даже не ожидала, что в такой тяжелый для страны период, в то время, когда немцы уже подходили к городу, они будут продолжать арестовывать. Это было нелогично. Ведь на фронте от человека куда больше пользы, чем в тюрьме. Но там думали иначе. За два месяца Петькиной работы в НКВД на нашей улице прошло пять арестов. И, слава Богу, хотя это звучит и кощунственно, что в июне город захватили немцы. Вся улица с облегчением вздохнула от известия, что сотрудники НКВД эвакуированы на восток.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что мы встречали немцев. Нет! Они были нам ненавистны! Те, кто не ушел на фронт и не смог эвакуироваться презирали фашистов не меньше тех, кто бросался в атаку на передовой, но мы настолько были утомлены страхом перед арестом, что впервые за последнее время смогли перевести дыхание. Всегда человек из двух зол выбирает меньшее.

Для нас меньшим злом оказались поселившиеся в доме итальянцы. Они были шумные и добрые. Воровали в соседних дворах кур и угощали нас жареным мясом. Я готовила им и стирала. Они играли с детьми. Даже дарили им какие-то безделушки. Прожили несколько месяцев и однажды спасли всем нам жизнь. Немцы ездили по улицам на грузовиках и собирали людей для отправки в Германию. Брали всех подряд, кто мог работать. Маленьких детей бросали дома одних. Кто сопротивлялся, расстреливали на месте. Приехали и на нашу улицу. И тогда произошло чудо! Итальянцы заперли всех нас в подвале, накрыли люк половицей, поставили на нее стол и сели обедать. В доме осталась только мама. И когда вошли солдаты, итальянцы сказали, что старуха одна дома, а все остальные куда-то ушли.

Это, действительно, было чудом - ведь они рисковали ради нас своими жизнями. Я тогда поняла, что мир не состоит из одних только подонков, вроде нашего Петьки. Можно оставаться нормальным человеком, даже если идет война и ты в ней на стороне оккупантов. Эти итальянцы оказались такими людьми.


В конце октября в подвале соседнего дома фашисты нашли Семена Ефимовича. Он работал врачом в Сватовской психиатрической больнице, когда город был захвачен. Спрятался в какой-то коморке и просидел там больше недели. Немцы сделали в этой больнице продовольственный склад, и он всю неделю слышал, как, запертые в палатах больные, стучали и скреблись в двери. Но никто не накормил этих несчастных и не дал им воды. На их стоны просто не обращали внимания. Только после освобождения Луганска я узнала, что больше двухсот инвалидов умерли от голода... А Семену Ефимовичу удалось незаметно сбежать. Он две недели ночами пробирался в Луганск, прячась днем в оврагах и кустарниках. Пил из луж и ел траву, чтобы не умереть. Пришел домой, и старенькая мать спрятала его в подвале. Но немцы нашли его и забрали обоих. В эти дни собирали евреев, а 1-го ноября 1942 года их расстреляли на Острой могиле. Там было больше трех тысяч человек. Весь город знал об этом ужасе. Но что мы могли сделать? Мы - давно увядшие цветы в темных кладовых. Немые, бесправные, безнадежные.

Еще один случай упустила. Страшный случай. В июне, перед тем, как немцы полностью оккупировали Луганск, ночью, весь в крови, с двумя пулями в груди приполз в свой дом Николай - мой одноклассник. Его мать прибежала ко мне и попросила помощи. Я перевязывала его, понимая, что Коля вот-вот умрет. Его раны - огромные кровоточащие дыры - были измазаны грязью. Той ночью шел дождь. Коля дополз домой, чтобы умереть. Но успел рассказать перед смертью.

Его арестовали в мае. Обвинили по 58-й статье за какую-то литературу. Он не смог объяснить - захлебывался кровью. Заперли в подвале НКВД на Красной площади в камере вместе с другими арестованными. Приводили на допросы, избивали безбожно. Есть и пить не давали. Называли фашистами. Они были почти мертвы, когда в камеру вошли два офицера и без предупреждения выстрелили в каждого узника. Вышли и даже не заперли за собой дверь, думая, что всех убили. Коля выбрался из подвала в тот момент, когда наши уже ушли, а немцы только входили в город. Несмотря на раны, он добрался домой только с одной целью - сказать матери, что невиновен. Сказал и умер. Прямо у нас на руках. Вернее - на полу, а мы с его мамой над ним. Невозможно передать ее рыданий! Пока Коля говорил, она еще держалась, но только умолк, у нее началась истерика. Это был звериный вой! Я закрывала ей рот полотенцем, боясь, что услышат на улице. Я прижимала ее к своей груди и оттягивала от мертвого сына. Она звала его, хотела промыть раны, вызвать врача. Она падала на колени и била себя по голове кулаками, проклиная Сталина. Я плакала и закрывала ей рот окровавленными своими ладонями. Это было какое-то безумие...

Собственные потери я переживала более сдержанно, словно абстрагируясь от происходящего, подсознательно пытаясь спасти психику от расстройства. Но рядом с этой женщиной, потерявшей всякий страх за свою жизнь от любви к сыну, которого ни за что убили свои же, я ощутила вдруг всю глубину моих потерь, весь трагизм последнего времени, наполненного болью, кровью и несправедливостью. Я словно прозрела, проснулась после летаргии. Я новым взглядом посмотрела вокруг себя. И ужаснулась! До сих пор страх не давал мне увидеть правды. А слезы несчастной женщины открыли мои глаза. Мне стало жутко, закружилась голова, словно от переизбытка кислорода, и я потеряла сознание. Только это привело в чувства мать Николая, и она переключила свое внимание на меня.

Этой же ночью мы вырыли в их огороде неглубокую яму и похоронили Колю между луковых грядок. Другого выхода просто не было. А сверху посадили выкопанные луковицы.

Зимой, всего на пару недель, у нас поселился немецкий офицер. Он уходил рано утром и возвращался за полночь. Утром завтракал. Вечером обходился без ужина. Почти не разговаривал, а когда что-нибудь говорил, то мы ничего не понимали. Он злился и с криком объяснял жестами. А однажды за завтраком, когда у него было хорошее настроение, офицер подозвал Витю к себе и посадил на колени. Я удивилась и испугалась одновременно, потому что в глазах этого человека не было ни искры доброты. Его глаза светились жестокостью. Я очень боялась и пыталась избегать его взгляда. Но в это утро он улыбался и что-то говорил на своем языке. Качал ногой, на которую посадил Витю, и изображал лошадку. А Витя вдруг потянулся за шоколадом, что лежал на столе. Офицер, видимо, не разрешил, сказав это по-немецки, но ребенок не понял интонации и все-таки взял злосчастную шоколадку. Немец больно ударил его по руке так, что шоколад упал на пол. Он сбросил Витю с ноги, и тот разрыдался. Тогда немец начал кричать, желая, чтобы ребенок замолчал, но я не могла успокоить напуганного сына и объяснить ему, что плакать опасно. Тогда рассвирепевший офицер выхватил пистолет и с громкими ругательствами направил его на Витю. Я упала на колени, закрыв собой сына, и в слезах взмолилась, чтобы он простил ребенка. Тот ничего не понимал по-русски, и я жестами объясняла, что ребенок маленький и не понимает, что можно брать, а чего нельзя. На мое счастье офицер вдруг остыл, надел китель и уехал. А через несколько дней их часть вообще ушла из города.

Следующие два месяца мы жили одни, не зная чего ожидать от нового дня. При каждой бомбежке прятались в подвале вместе со слепой мамой. Иногда она капризничала и не хотела спускаться в подвал. Тогда я пряталась только с детьми и тихонько плакала, моля Бога, чтобы он отвел советскую бомбу от нашего дома, сохранив моей маме жизнь. Так было до 16 февраля 1943 года, когда город освободила наша армия. После этого бомбить стали немцы, но с каждой неделей все реже.

По нашей улице шли советские танки. Мы встречали их со слезами радости и надеждой. Было ветрено и невероятно холодно, но я не чувствовала мороза. Мне казалось тогда, что в мою жизнь возвращается покой... Но вместе с советскими войсками в город вернулось и НКВД. В то же самое здание, из которого они недавно эвакуировались, где расстреляли в подвале арестованных людей. Наверное, вернулись и те, кто стрелял в Колю. И с этим возвращением растаяли мои надежды, а радость победы снова сменил страх.

Потом я познакомилась с тобой. Мне так хотелось спрятаться за тебя, найти в тебе защиту. Чтобы ты стал моей крепостью. Чтобы я спала ночью, не вспоминая стук тридцать восьмого. Но память не предает. Я люблю, я хочу любить тебя, но эта тяжесть глушит все мои чувства. Понимание того, что в любой день все может повториться, не дает мне раскрыть свою душу, впустить в нее полноту чувств. Я боюсь за тебя, когда провожаю утром на работу, я боюсь, когда мы ужинаем вечерами. Я каждую минуту жду этого стука, прервавшего однажды мое счастье. И я не нахожу выхода. Да его и нет. Никакая сила, никакая любовь не сможет устоять перед обреченностью, которую таит этот стук. И я не знаю, как мне дальше жить. В конце концов, я просто сойду с ума. Я так устала!

***

Мой дед обнимал мою бабушку в лунную ночь сорок пятого года, прижимал ее к себе, когда она шептала свои откровения, растирал ее руки, пытаясь унять колотившую дрожь, и плакал. Неслышно, незаметно. Только крупные слезинки капали на одеяло. Слушая ее рассказ, он вместе с ней пережил ужас нескольких последних лет. Вместе с ней боялся, вместе с ней терпел и вместе с ней не знал выхода. Да его и не было. Вплоть до пятьдесят третьего года.

Последнее от Дмитрий Цветков

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены

All rights reserved. www.russinireland.com 2015

Top Desktop version